Vladimir Vergoti (vergoti) wrote,
Vladimir Vergoti
vergoti

Categories:

Светлая поминальная молитва

Каждый год в этот день

О тех кого помню



Читать не в суете

Память. Помню, как пожилая соседка баба Галя, тучная деревенская женщина, с согласия Мамы повела меня пятилетнего мальчишку на старое городское кладбище. Шли поминальные дни, и там, прямо на могильных камнях, разложив на газетах еду и выпивку, люди шумно поминали своих и чужих. Мы подходили к ним, баба Галя им что-то говорила, и нам давали конфеты, яйца, печенье. Яйца я не любил, а конфеты, особенно шоколадные, и печенье — уважал и брал с удовольствием. Кладбище показалось мне большим парком. Сначала мы шли по булыжным камням, потом по узким тропинкам, переступая земляные заброшенные нысыпи, и пришли к железной, выкрашенной под серебро, заросшей могиле. Баба Галя с кем-то поздоровалась, постояла, потом, кряхтя, стала выдергивать траву. Я помогал, как мог. Управившись, она присела на край могилы, аккуратно разложила несколько яичек, печенье и почему-то заплакала. Видя моё недоумение и вытирая слёзы краем подола, проговорила:

— Ты, диточка, ни пужайся, це баба так… — и нежно, дрожащей рукой, погладила крашеное железо. — Це так я, диточка.

Не зная, что делать, я достал из кармана размякшую конфету и протянул ей. Она прижала меня к себе и расплакалась ещё горше.


Рядом прошумела громкая компания; почти касаясь нас, протиснулся старик, прижимая большой велосипед, и снова наступила тишина. Успокоившись, она положила мою конфету к общему угощению, и мы пошли дальше. Опять холмики, тропинки и неровный булыжник, который вывел нас прямо на церковную площадь. Уходящие в небо темные купола и голуби на крестах — первое воспоминание о храме. У входа многолюдно, в основном старики. Еле протиснулись. Внутри странный запах, почти темно. Могу смотреть только вверх: большой, округлый, закопченный потолок с золотыми звездами, между ними — мощный лик старца с растекающимися по всему небесному куполу седыми волосами, он смотрит на меня в упор и насквозь. От сладкого запаха, людской давки и от этого тяжелого взгляда — мне не по себе.

По дороге домой спрашиваю:

— А кто это там, наверху, на синем потолке в звёздочках?

— Це, диточка — Бог, який усё создал и усем видае.

Что-то она ещё говорила об этом косматом старике с потолка, не помню — помню, что закончила эта малограмотная женщина утешением для меня, что он не злой и всех любит.

— И меня? — поинтересовался я.

— И тэбэ, диточка, — улыбнулась она, — як же без тэбэ!

Так, в пять лет, я увидел Бога и узнал, что он меня любит.

Время. Нет уже давно бабы Гали, но так случилось, что стоит у меня теперь в красном углу, освобожденный от громоздкого застеклённого оклада и искусственных, выгоревших цветов, образ молодого Спасителя из её старого домашнего иконостаса.

* * *
            Память. Два моих двоюродных деда (родных я не застал). Один, с древним именем Лазарь (хотя я думал, что имя это от лазерного луча), жил в деревне — высокий, улыбчивый, мягкий и колючий при поцелуях. Помню его в шляпе, с сеткой на лице, в руках дымарь с мехами, как у гармошки, и миска с разломленными искристыми сотами мёда. Другой, дед Митя — высокий красавец, в войну был кавалеристом, потом водителем «скорой помощи» на Нефтяных камнях в Каспии, и всю жизнь был рисующим художником, его так и называли — «Митя-художник». Вся родня говорила, что моя страсть и талант к рисованию от него. В школе, пионерлагерях, в армии, на заводах и дальше, это прозвище — «художник» стало моим вторым именем. И еще у обоих дедов крупные, от греков, носы. У меня такой же — порода.

* * *
            Память. Лето. Дворовая столярная мастерская соседа Дедвани (я думал, так его и зовут), вернее не мастерская в конце двора, а маленький сарай с окошком и с благоухающей  стружкой на полу. Я сижу на единственной ступеньке со двора к земляному полу, играю со стружкой и любуюсь тем, как из брусков гладко струганного дерева рождается рама, форточка, из двух рам — окно. Вокруг дивные инструменты, они висят на гвоздях вбитых в рыхлую мазаную стену: огромные рубанки, широкие и узкие стамески, натягиваемые, как лук, пилы, удивительный прибор коловорот.

Везде-везде кучерявая, пахнущая ёлкой стружка, которую можно рвать, как бумагу, на тонкие полоски, можно поджигать на улице, а главное — можно разбрасывать охапками у себя в сарае (дома почему-то Мама не разрешает), чтобы там так же здорово пахло, как в мастерской. Дедваня ничему меня не учил, работал молча; он позволял мне наблюдать за ним и позволял взять стружку, сколько унесу. Но основное — это хваткая, до мелочей и деталей, детская память: мне кажется, я и сейчас могу выстругать, собрать, одним словом, сработать окно так, как это делал он.

* * *
            Двор моего детства…

Память. Большая голубятня в соседнем дворе, за крышей, и маленькая — в конце нашего, там, где самая вкусная на свете шелковица. Звенящий свист, хлопки ладош, отзывающиеся хлопаньем голубиных крыльев; фиолетовые ладони, язык; мамин голос: «Быстро мыть руки, кушать и спать». Палисадник. Обед под виноградом. Скатанный шарик хлебного мякиша... Мама разливает солянку... На столе арбуз, и еще целая жизнь после «тихого часа»…

Сердце сжимается. Время. Вот уже нет и Мамы. Остались фотографии красивой, улыбчивой женщины и тяжелое чувство чего-то, не отданного до конца.

Сны. Много снов, где я в нашем старом доме на улице Чеховской. Чувствую, что Мама рядом, мы о чем-то спорим, говорим и мучающий во сне вопрос, как же всем объяснить, что она жива, после смерти.

Прошёл месяц, как я осиротел. Снова сон: увидел красивую женщину, всмотрелся — это она. Длинные темные волосы, красивая и улыбчивая, как в детстве. Будто взял я её под руку, и мы направились то ли вдоль домов, то ли вдоль длинной стены. Сделав несколько шагов, она освободила руку и двинулась к двери в белой стене. А я пошел дальше, один и ...проснулся.

Помню слова, достойные настоящей матери: «Сыночек, милый мой, да если б я могла, я бы тебе и небо наклонила».

Мама, мама! Всю свою жизнь она вложила в меня. Ребёнком, когда она тяжело и много болела, услышал чьи-то слова: «Что мы с Вовкой-то делать будем, если с Наташей что случится? Он ведь без неё пропадет…»

Время. Оно вкладывает в старые избитые слова новый смысл. Сердце мое теперь вздрагивает при слове «мама». Приходил в последние дни, и первыми ее словами были: «Вовочка, сыночек, пришёл!» Только сейчас, и после всего понимаешь, что вкладывала она в это простое слово — «сыночек».

* * *
            Время. Дом продан. Новые хозяева сорвали полы, и я, переступая балки, брожу по земляному мусору, будто что-то ищу.

Память. Я в детском саду, Мама лечится на юге, а я живу круглосуточно здесь, только на выходные меня забирает мамина знакомая. Вечер, темно. На столе на изогнутой ножке черный колокол лампы, с одной стороны сидит воспитательница, с другой я: зарисовываю свободные места в письме к Маме. Сверху рисую солнце, внизу машину. Воспитательница дописывает послесловие, что сын, когда рисовал это Маме, светился ярче солнышка. И вот праздник — «Мама приехала!» Дома нежданный подарок — большая-пребольшая машина, как я и рисовал: желтая кабина, черные колеса, красный кузов с желтыми разбирающимися бортами. В кузове целой горой: шишки, мандарины, конфеты. Радости нет предела. В тот день я, кажется, и заснул в обнимку с машиной. И вот наступил май. Тепло, выходные, мы собираемся в парк гулять. Мама у зеркала, я привязываю веревочку к своему автомобилю (буду тянуть его за собой, идя по парку, я видел, как это делал малыш на плакате в детском саду). Собираю бортики: два коротких, два длинных. В полу узкая щель, надо проверить глубину, туда из всех измерительных инструментов подходит лишь большой бортик. Ап... дырка оказалась слишком глубокой — бортик провалился. В парк мы так и не пошли, меня наказали.

И вот прошло почти сорок лет, и я, бродя по вскрытому полу, под крайней у стены балкой нахожу свой жёлтый, слегка погрызённый мышами бортик.

* * *
            Время, время! Куда-то теперь улетает душа и сжимается сердце, когда я слышу запах опилок или прикасаюсь к оструганному дереву; когда смотрю в небо на взмывающих голубей; когда любуюсь, как переливается на солнце мёд, и когда слышу слово «художник». Оборачиваюсь, когда кто-то «розмовляе» на малорусском наречии или произносит слово «диточка». Чуть не вздрагиваю при слове «сыночек». Я с завистью смотрю на фиолетовые детские ладони, и сожалею, что уже никто не заставляет спать днём. В моём новом доме, среди памятных вещей и документов, между выцветших фотографий улыбающейся молодой женщины, лежит разрисованное детской рукой письмо, а рядом желтый пластиковый бортик. И всё это богатство свято хранит стоящий недалеко моложавый Спаситель.

Детство — это время, когда мы пробовали жизнь на вкус. Эти впечатления: звуки, прикосновения, запахи — стали первыми и, пожалуй, эталонными в нашей жизни. Их освященное возрастом и чистотой послевкусие будет жить с нами до конца наших дней, как и память о людях, которые это нам подарили.

Время. Время памяти. Нам всё ещё кажется, стоит обернуться, и где-то там, позади, живёт наше ребячество, и мы никак не поймём, в какой же момент времени возраст отлучил нас от детства. Мы вышли из этого чудного мира, из людей и событий, которых уже не вернёшь. И чем дальше летит время, тем неизбежнее и чаще воспоминания становятся молитвой — светлой, поминальной молитвой о наших близких. Эти люди были частью нашего пути, частью нашей жизни. Они стали частью нашего сердца. Светлая-пресветлая им память...

* * *
            Время-время! Люди вокруг суетятся в поисках своего пути: обижаются и обижают близких, грешат, не верят, задаются вопросами, куда же им идти и с кем… Только кажется мне, что свой ответ я получил ещё тогда в детстве, так и слышится голос: «Щоб ни було, диточка, ти не един, тебе люблять. Там, звирху, серед злотих зирок, е Бог!» И я видел его, когда мне было пять лет.

Владимир Верготи

Tags: Избранное, Личное-лиричное, Память, Такой сегодня день
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments