Маска новая

Улика на лицо (из неизданного)

или маленькая, но занятная история, записанная со слов тестя

Почти сценарий короткометражки

big_47519_4

Зимой 1947 года Алексеевский тарно-бондарный комбинат набирал работяг на заготовку леса. Оставив напарнику свой локомобиль, я напросился в бригаду — там обещали хороший паёк: много хлеба и сливочного масла.
    По прошествии нескольких дней работы стало ясно — хлеб и масло кто-то ворует. Встаём утром, а масла грамм эдак 150, а то и 200 — нет, только следы зубов. Установили в пищеблоке ночное дежурство, да толку, за день так пилой да топориком намашишься, что к вечеру замертво валишься. Где приткнёшься, там и кровать.
    — Сегодня ваше с Гришкой дежурство, — напомнил, укладывающийся спать, бригадир.
    Гришка-звеньевой, мой приятель, здоровый малый сидит за кривым, наспех сбитым столом, заполняет журнал учёта. То и дело слюнявит химический карандаш и старательно выводит букву за буквой, цифру за цифрой.
    Обожди, ща кончу, — бросил мне Гришка, — только в карауле меняемся, час через час, добро!
    — Да ты не спеши, Гриша, подъедалу завтра я и сам поймаю, иди-ка ты спать.
    Гришка недолго упирался и скоро барак огласил его жизнерадостный храп.
    Утром следующего дня, в тесном пищеблоке я проснулся от крика бригадира, он ругался и тряс у меня перед носом надкусанным бруском масла.
    — Щас, щас, ворюгу вам покажу, — пытался успокоить его я.
    Выскочил во двор и объявил вываливающимся из барака мужикам:
    — Стройтеся все, ща по голосу подъедалу будем определять.
    Толпа начала шуметь: «По какому голосу… Подлюки, опять вора проспали!.. Да сами они всё и съели, а теперь выдумывают!» Тут появился бригадир — все молча выстроились в шеренгу.
    — Ну-у? — протянул бригадир, глядя на меня.
    — Значит, так, — обратился я к звеньевому, — ты Гриша, сзади иди, кого покажу, того и вяжи. А вы по порядку открывайте рот и говорите «а», понятно!
    Мужики переглянулись, но делать нечего. Над зимним лесом зазвучали громкие и тихие, мягкие и грубые акающие мужские голоса.
    — Ну, говори «а», — приказал я, подойдя к съёжившемуся подсобнику Михе. Но, Миха подозрительно молчал, — ну, в общем-то, и так видать, что это ты!
    Миха замотал головой, и, вдруг, всплеснув руками, упал на колени:
    — Только не лупите, братцы, — закрывая руками голову, взмолился он, — с войны наесться не могу, край оголодал, не лупите, я всё отдам, я отработаю, я…
    Мужики обступили его и сразу увидели — Миха вор. Улика была на лице. Пришлось растолковать, что ночью, взял химический карандаш, настрогал его, да посыпал им масло... Понурые мужики начали расходиться, а бедный Миха всё ещё умолял не лупить его, умолял синим ртом, из которого, то и дело, показывались синие зубы, и даже кончик носа у Михи был синий.