Маска новая

1 августа отмечался день рождения Серафима Саровского

Первая молитва (из неизданного)

Рассказ одной пожилой таганроженки



Дивен Бог во святых своих

Прошло много лет после войны, так много, что казалось, всё это было не с нами. Как-то раз, со старшей сестрой, приехали мы на ростовский рынок. Осень тогда выдалась холодная промозглая и мы, после базарной толчеи, решили зайти в храм — свечи за почивших родителей поставить, да хоть немного согреться. Массивные двери, холодная литая ручка, коврик на каменных плитах, ступени — мы в храме: продрогшие, гружённые, уставшие. Приходим в себя, поднимаем головы, на входе нас встречает украшенная икона какого-то святого в рост. Сестра, замешкавшись, останавливается в изумлении. Образ её чем-то поразил. Вдруг, отбросив вещи, она опускается на колени. Что-то едва слышно говорит, глаза наполняются слезами. Из всех слов могу разобрать только одно: «Батюшка, батюшка!..»

Не знаю, сколько времени, ни чего не понимая, успокаивала сестру. Наконец, немного погодя, собрав вещи, мы устраиваемся на ступенях перед образом. Вытирая слёзы, она, то и дело, оборачивается, повторяя: «Спаситель мой, Батюшка…»

Это было в последний год войны. Наша семья: трое младших братьев, я, сестра, мама и бабушка, ютились в однокомнатной квартире на улице Кузнечной.



Похоронку на отца мы получили ещё в декабре сорок первого, и как выжили в те годы, не знаю. Сказать, что было холодно и голодно, значит ни чего не сказать. Помню, мать работала допоздна, а бабушка всё пыталась уложить нас пораньше, считая, что ночь хороша уже тем, что никого не надо кормить. Сны наши выходили долгими, но не спасительными, так как снилась одна еда. Иногда, пред сном, я сторожила бабушку, делая вид, будто сплю, чтобы услышать, как она молиться. Удивляло то, что чем хуже нам было, тем сильнее она благодарила Бога. Мне пионерке это всё было интересно, особенно в конце, когда, закончив разговор с небом, она разворачивалась от икон и, обращаясь к портрету отца, укоризненно говорила: «Откинул ноги, хорошо тебе там, а нам тут одним, с ребятишками, майся теперь», при этих словах мне делалось смешно.

В ту пору многие таганрожцы собрав уцелевшие и ценные для обмена вещи, ехали на ближайшие рынки Украины. Там на барахолках меняли всё на еду. В нашей многодетной семье, эта забота легла на старшую сестру. Тогда, была такая же сырая холодная осень. Бабушка собирая в дорогу сестру, пыталась одеть её теплее. Вдруг, что-то вспомнив, засуетилась и, наконец, откуда-то извлекла маленький образок. «Это, деточка тебе, на всякий случай. Коли плохо будет, попроси этого батюшку, он тебе поможет» — сказала она, перекрестив сестру в дорогу.

Тогда, чтобы попасть из Таганрога на рынки, нужно было сначала добраться до станции Марцево, только там изредка останавливались эшелоны, шедшие через Украину. Сестра оказалась на пироне, когда паровозный состав уже тронулся с места. На крышах опломбированных вагонов устраивались люди. Пытаясь догнать ближайшую уходящую подножку, она оказалась между вагонами, у чёрных буферных цилиндров. Тогда, схватившись за буфер, обняв его руками и ногами, она повисла на нём, в надежде оттуда дотянуться до сцепки или хотя бы до края подножки. Поезд быстро набирал ход: вагоны, шатаясь, подскакивали на стыках, а железный буфер со скрипом то и дело ссовывался вперед-назад. Долго оставаться в таком положении было нельзя. Сестра предприняла отчаянную попытку подтянуться до края вагона, но ничего не вышло. Обессиленное, полуголодное тело просто отказывалось повиноваться, а желанная подножка была одновременно и близка, и недостижима. «Продержусь, — убеждала себя она, — впереди стрелка, семафор, и не один, там поезд всегда останавливается». Но эшелон, набрав ход, миновал все стрелки и семафоры без остановок.

Сцепку трясло и качало из стороны в сторону, а вместе с ней качало и мотало сестру с узлом последних бесценных вещей. Спуститься с крыши во время движения, помочь ей, никто не мог. Люди с ужасом смотрели на девочку подростка, болтавшуюся в пролёте между вагонами. Стук колёс, стальной лязг сцепки, казалось ей, слился в один бесконечный протяжный звук, изредка прерываемый паровозным гудком. Сколько она так провисела на ходу — ни кто не знает. Только наступил момент, когда обнимающие сталь закоченевшие пальцы начали расползаться. Тихим отчаяньем промелькнула мысль о маме, бабушке, голодных братьях, о вещах, которые понапрасну пропадут… Что-то ещё обречённо мелькнуло в сознании, и вдруг вспомнился образок. «Батюшка, милый, — запричитала сестра, — помоги мне хоть ты, родимый! Помрут ведь без меня, не выживут, Батюшка!». Она молила безымянного неизвестного ей батюшку, пожалуй, первой в своей жизни наивной молитвой — молила отчаянно, неистово, искренне, как могла… Неожиданно, одеревеневшие пальцы остановили своё скольжение, а интервал колёсного перестука начал, растягиваясь, расти, расти, и вырос в полную тишину — поезд остановился. Остановился, без видимой причины, в совершенно пустой безмолвной степи. Сестра плохо помнит, как её затащили на крышу, как растирали ноги и руки, как старые и молодые женщины грели её, подперев со всех сторон...

«Сколько же лет прошло, Батюшка, узнал ли ты меня? — не успокаиваясь, с благодарным восторгом, продолжала она. — А я тебя с ходу узнала, Батюшка мой! Надо взять свечи! Много свечей…». Неожиданно внимание её устремилось на небольшие буквы славянской вязи. Она подступила ближе. Золочёная вязь впервые за много лет открывала имя её спасителя, её незабвенного батюшки — надпись вокруг нимба гласила: «Св. Преп. Сирафiмъ Саровскiй».