Маска новая

Светлая поминальная молитва

Каждый год в этот день

О тех кого помню



Читать не в суете

Память. Помню, как пожилая соседка баба Галя, тучная деревенская женщина, с согласия Мамы повела меня пятилетнего мальчишку на старое городское кладбище. Шли поминальные дни, и там, прямо на могильных камнях, разложив на газетах еду и выпивку, люди шумно поминали своих и чужих. Мы подходили к ним, баба Галя им что-то говорила, и нам давали конфеты, яйца, печенье. Яйца я не любил, а конфеты, особенно шоколадные, и печенье — уважал и брал с удовольствием. Кладбище показалось мне большим парком. Сначала мы шли по булыжным камням, потом по узким тропинкам, переступая земляные заброшенные нысыпи, и пришли к железной, выкрашенной под серебро, заросшей могиле. Баба Галя с кем-то поздоровалась, постояла, потом, кряхтя, стала выдергивать траву. Я помогал, как мог. Управившись, она присела на край могилы, аккуратно разложила несколько яичек, печенье и почему-то заплакала. Видя моё недоумение и вытирая слёзы краем подола, проговорила:

— Ты, диточка, ни пужайся, це баба так… — и нежно, дрожащей рукой, погладила крашеное железо. — Це так я, диточка.

Не зная, что делать, я достал из кармашка размякшую конфету и протянул ей. Она прижала меня к себе и расплакалась ещё горше.


Рядом прошумела громкая компания; почти касаясь нас, протиснулся старик, прижимая большой велосипед, и снова наступила тишина. Успокоившись, она положила мою конфету к общему угощению, и мы пошли дальше. Опять холмики, тропинки и неровный булыжник, который вывел нас прямо на церковную площадь. Уходящие в небо темные купола и голуби на крестах — первое воспоминание о храме. У входа многолюдно, в основном старики. Еле протиснулись. Внутри странный запах, почти темно. Могу смотреть только вверх: большой, округлый, закопченный потолок с золотыми звездами, между ними — мощный лик старца с растекающимися по всему небесному куполу седыми волосами, он смотрит на меня в упор и насквозь. От сладкого запаха, людской давки и от этого тяжелого взгляда — мне не по себе.

По дороге домой спрашиваю:

— А кто это там, наверху, на синем потолке в звёздочках?

— Це, диточка — Бог, який усё создал и усем видае.

Что-то она ещё говорила об этом косматом старике с потолка, не помню — помню, что закончила эта малограмотная женщина утешением для меня, что он не злой и всех любит.

— И меня? — поинтересовался я.

— И тэбэ, диточка, — улыбнулась она, — як же без тэбэ!

Так, в пять лет, я увидел Бога и узнал, что он меня любит.

Время. Нет уже давно бабы Гали, но так случилось, что стоит у меня теперь в красном углу, освобожденный от громоздкого застеклённого оклада и искусственных, выгоревших цветов, образ молодого Спасителя из её старого домашнего иконостаса.

* * *
            Память. Два моих двоюродных деда (родных я не застал). Один, с древним именем Лазарь (хотя я думал, что имя это от лазерного луча), жил в деревне — высокий, улыбчивый, мягкий и колючий при поцелуях. Помню его в шляпе, с сеткой на лице, в руках дымарь с мехами, как у гармошки, и миска с разломленными искристыми сотами мёда. Другой, дед Митя — высокий красавец, в войну был кавалеристом, потом водителем «скорой помощи» на Нефтяных камнях в Каспии, и всю жизнь был рисующим художником, его так и называли — «Митя-художник». Вся родня говорила, что моя страсть и талант к рисованию от него. В школе, пионерлагерях, в армии, на заводах и дальше, это прозвище — «художник» стало моим вторым именем. И еще у обоих дедов крупные, от греков, носы. У меня такой же — порода.

* * *
            Память. Лето. Дворовая столярная мастерская соседа Дедвани (я думал, так его и зовут), вернее не мастерская, а маленький сарай с окошком в конце двора и с благоухающей  стружкой на полу. Я сижу на единственной ступеньке со двора к земляному полу, играю со стружкой и любуюсь тем, как из брусков гладко струганного дерева рождается рама, форточка, из двух рам — окно. Вокруг дивные инструменты, они висят на гвоздях вбитых в рыхлую мазаную стену: огромные рубанки, широкие и узкие стамески, натягиваемые, как лук, пилы, удивительный прибор коловорот.

Везде-везде кучерявая, пахнущая ёлкой стружка, которую можно рвать, как бумагу, на тонкие полоски, можно поджигать на улице, а главное — можно разбрасывать охапками у себя в сарае (дома почему-то Мама не разрешает), чтобы там так же здорово пахло, как в мастерской. Дедваня ничему меня не учил, работал молча; он позволял мне наблюдать за ним и позволял взять стружку, сколько унесу. Но основное — это хваткая, до мелочей и деталей, детская память: мне кажется, я и сейчас могу выстругать, собрать, одним словом, сработать окно так, как это делал он.

* * *
            Двор моего детства…

Память. Большая голубятня в соседнем дворе, за крышей, и маленькая — в конце нашего, там, где самая вкусная на свете шелковица. Звенящий свист, хлопки ладош, отзывающиеся хлопаньем голубиных крыльев; фиолетовые ладони, язык; мамин голос: «Быстро мыть руки, кушать и спать». Палисадник. Обед под виноградом. Скатанный шарик хлебного мякиша... Мама разливает солянку... На столе арбуз, и еще целая жизнь после «тихого часа»…

Сердце сжимается. Время. Вот уже нет и Мамы. Остались фотографии красивой, улыбчивой женщины и тяжелое чувство чего-то, не отданного до конца.

Сны. Много снов, где я в нашем старом доме на улице Чеховской. Чувствую, что Мама рядом, мы о чем-то спорим, говорим и мучающий во сне вопрос, как же всем объяснить, что она жива, после смерти.

Прошёл месяц, как я осиротел. Снова сон: увидел красивую женщину, всмотрелся — это она. Длинные темные волосы, красивая и улыбчивая, как в детстве. Будто взял я её под руку, и мы направились то ли вдоль домов, то ли вдоль длинной стены. Сделав несколько шагов, она освободила руку и двинулась к двери в белой стене. А я пошел дальше, один и ...проснулся.

Помню слова, достойные настоящей матери: «Сыночек, милый мой, да если б я могла, я бы тебе и небо наклонила».

Мама, мама! Всю свою жизнь она вложила в меня. Ребёнком, когда она тяжело и много болела, услышал чьи-то слова: «Что мы с Вовкой-то делать будем, если с Наташей что случится? Он ведь без неё пропадет…»

Время. Оно вкладывает в старые избитые слова новый смысл. Сердце мое теперь вздрагивает при слове «мама». Приходил в последние дни, и первыми ее словами были: «Вовочка, сыночек, пришёл!» Только сейчас, и после всего понимаешь, что вкладывала она в это простое слово — «сыночек».

* * *
            Время. Дом продан. Новые хозяева сорвали полы, и я, переступая балки, брожу по земляному мусору, будто что-то ищу.

Память. Я в детском саду, Мама лечится на юге, а я живу круглосуточно здесь, только на выходные меня забирает мамина знакомая. Вечер, темно. На столе на изогнутой ножке черный колокол лампы, с одной стороны сидит воспитательница, с другой я: зарисовываю свободные места в письме к Маме. Сверху рисую солнце, внизу машину. Воспитательница дописывает послесловие, что сын, когда рисовал это Маме, светился ярче солнышка. И вот праздник — «Мама приехала!» Дома нежданный подарок — большая-пребольшая машина, как я и рисовал: желтая кабина, черные колеса, красный кузов с желтыми разбирающимися бортами. В кузове целой горой: шишки, мандарины, конфеты. Радости нет предела. В тот день я, кажется, и заснул в обнимку с машиной. И вот наступил май. Тепло, выходные, мы собираемся в парк гулять. Мама у зеркала, я привязываю веревочку к своему автомобилю (буду тянуть его за собой, идя по парку, я видел, как это делал малыш на плакате в детском саду). Собираю бортики: два коротких, два длинных. В полу узкая щель, надо проверить глубину, туда из всех измерительных инструментов подходит лишь большой бортик. Ап... дырка оказалась слишком глубокой — бортик провалился. В парк мы так и не пошли, меня наказали.

И вот прошло почти сорок лет, и я, бродя по вскрытому полу, под крайней у стены балкой нахожу свой жёлтый, слегка погрызённый мышами бортик.

* * *
            Время, время! Куда-то теперь улетает душа и сжимается сердце, когда я слышу запах опилок или прикасаюсь к оструганному дереву; когда смотрю в небо на взмывающих голубей; когда любуюсь, как переливается на солнце мёд, и когда слышу слово «художник». Оборачиваюсь, когда кто-то «розмовляе» на малорусском наречии или произносит слово «диточка». Чуть не вздрагиваю при слове «сыночек». Я с завистью смотрю на фиолетовые детские ладони, и сожалею, что уже никто не заставляет спать днём. В моём новом доме, среди памятных вещей и документов, между выцветших фотографий улыбающейся молодой женщины, лежит разрисованное детской рукой письмо, а рядом желтый пластиковый бортик. И всё это богатство свято хранит стоящий недалеко моложавый Спаситель.

Детство — это время, когда мы пробовали жизнь на вкус. Эти впечатления: звуки, прикосновения, запахи — стали первыми и, пожалуй, эталонными в нашей жизни. Их освященное возрастом и чистотой послевкусие будет жить с нами до конца наших дней, как и память о людях, которые это нам подарили.

Время. Время памяти. Нам всё ещё кажется, стоит обернуться, и где-то там, позади, живёт наше ребячество, и мы никак не поймём, в какой же момент времени возраст отлучил нас от детства. Мы вышли из этого чудного мира, из людей и событий, которых уже не вернёшь. И чем дальше летит время, тем неизбежнее и чаще воспоминания становятся молитвой — светлой, поминальной молитвой о наших близких. Эти люди были частью нашего пути, частью нашей жизни. Они стали частью нашего сердца. Светлая-пресветлая им память...

* * *
            Время-время! Люди вокруг суетятся в поисках своего пути: обижаются и обижают близких, грешат, не верят, задаются вопросами, куда же им идти и с кем… Только кажется мне, что свой ответ я получил ещё тогда в детстве, так и слышится голос: «Щоб ни було, диточка, ти не един, тебе люблять. Там, звирху, серед злотих зирок, е Бог!» И я видел его, когда мне было пять лет.

Владимир Верготи

Получил письмо
Здравствуй Володя!
Умер у меня папа. Печаль на душе, слезы в глазах. Прочитал твоё письмо «Светлая поминальная молитва», и на сердце отлегло. Добрые искренние слова помагают в трудную минуту. Не зарывай свой талант.
Павлий А. В.
(Anonymous)
Спасибо, Владимир!